Как погибали в белоснежных полях под Москвой.

[sgs_mil_team]

ЦАМО. Фонд 450, дело 11158, дело 007, лист 5.

В первые дни октября мы в составе 8-й стрелковой дивизии, 32-й армии пришли под Ельню, к селу Уварову. Немцы были уже в нескольких километрах. Мы не успели даже как следует отрыть окопы и сразу приняли бой. Здесь я последний раз видел своих сокурсников Юрия Запольского и Василия Тереножкина. В наскоро отрытых окопах, без поддержки танками и авиацией (ее там не было совсем), при недостатке боеприпасов дивизия не могла держаться долго. 4 октября 1941 года она была разбита. И, как я уже сказал, не одна она.

Ещё во время боя мы, интенданты, получили приказ вывозить свое имущество в сторону Вязьмы. Определенного пункта назначения и маршрута дано не было, карты тоже. Мы должны были двигаться с остальной колонной. Обычно нам это удавалось.

Срочно погрузив продукты на две наши машины и чью-то не полностью загруженную третью, мы разделились. На одной машине старшим стал, кажется, Петр Жуковский, на второй Федор Перельман, на третьей – я.

При движении мы потеряли из вида батальон, а потом и само наше отделение оказалось разобщенным, и мы так и не смогли вновь соединиться или найти штаб батальона. Вскоре моя машина стала: сломался промежуточный вал. Починить было невозможно. Наступала ночь.

Мы решили оставить машину с грузом под охраной двух бойцов (одним из них был Олег Егоршин), и я отправился пешком по дороге вместе с другими солдатами, тоже догонявшими свои части. Мы рассчитывали, что найдя батальон, я смогу выслать за оставшимися и грузом нашу первую машину.

Поздней ночью мы приблизились к станции Коробец. Она горела, и мы обнаружили, что она занята немцами. Обойдя ее, мы без карты и компаса шли больше суток и продвинулись километров на тридцать на северо-восток.

Наконец, под вечер 7 или 8 октября, у деревень Подмошье и Подопхай (километров шестьдесят от Вязьмы) мы увидели несколько солдат, и в крайней избе Подмошья я нашел штаб 8-й дивизии. Штаб состоял всего из двух незнакомых мне офицеров и ординарца. Один офицер, плотный, выше среднего роста, лет сорока, в полевой фуражке, темноволосый с проседью, кадровик, назвался майором Софроновым и сказал, что он назначен новым командиром 8-й дивизии. Второй, значительно моложе и стройней, брюнет, в стальной каске, был новым членом военного совета, то есть комиссаром дивизии (фамилии его я не запомнил).

Майор сказал, что здесь, на рубеже обороны в поле перед деревней, с южной стороны, против леса, находящегося в полукилометре, расположено все, что пока удалось собрать от дивизии. Там три позиции, и с ними у штаба нет связи. Софронов тут же назначил меня своим офицером связи и послал передать командирам всех трех позиций приказ держаться вплоть до дальнейших распоряжений.

Деревня и окопы обстреливались из леса с юга легкой артиллерией немцев. Несколько изб горело, крестьяне пытались выносить из них узлы с вещами. Два наших танка на полевой дороге, между позициями, непрерывно двигаясь, временами стреляли по опушке леса. Я пробежал по огородам к правофланговой позиции, передал приказ, прополз к средней, а от нее к левофланговым окопам. На каждой позиции было не больше взвода, вооружение – винтовки. Патроны везде кончались, ни гранат, ни минометов, ни противотанковых ружей не было, не было даже противотанковых бутылок с горючим.

Я двинулся от последней позиции обратно к штабу. В это время к штабной избе подъехал грузовик; майор и комиссар с ординарцем быстро влезли в него, и машина уехала. К этому времени оба наших танка были подбиты – остановились и не стреляли. Из леса вышли пять или шесть немецких танков и широкой цепью - с промежутками метров по сто – сто пятьдесят – двинулись через наши позиции к деревне, простреливая из пулеметов наши окопы.

Прижавшись в борозде, я оказался примерно посередине между направлениями движения двух крайних танков. Пуля разбила у меня в кармане шинели пузырек с одеколоном, но я не был ранен. Танки вошли в деревню и смолкли. Стало темнеть. Пехоты немцев не было, видимо она еще не подошла. Я прополз по полю несколько сот метров до леса на востоке против левого фланга и пошел на восток.

Я шел больше суток по лесным и полевым дорогам, обходя деревни, занятые немцами. Их было легко узнать издали по огням в домах и свету фар – немцы не прибегали к светомаскировке, по шуму и крикам, по характерным следам немецких автомобильных и мотоциклетных шин на дорогах. Иногда я ложился подремать в глубине леса, используя лапник, сухую хвою и листву для утепления – уже были заморозки. Ел я сырые картофелины и луковицы: я взял их в разбитом грузовике еще перед Подопхаем.

 Во вторую ночь я опять наткнулся на деревню, занятую немцами. Углубившись от нее и от дороги подальше в лес – как мне показалось, километра на два - я отрыл себе небольшой окопчик от ветра (при мне была саперная лопатка) и в нем заснул, держа, по обыкновению, наган за пазухой шинели.

Я проснулся от толчка и резкой боли под коленкой. Светало, я, подняв голову, увидел немца с винтовкой. Я не понял ситуации, растерялся, почти машинально выхватил из-за пазухи наган и выстрелил – безрезультатно. В тот же момент я получил еще один сильный удар, уже по голове, – вероятно, прикладом. Сзади оказался второй солдат: два патрульных прочесывали лес. Оказалось, что я, уходя в лес, шел не по прямой, а кружил и вышел снова почти к опушке. Так начался плен.

из воспоминаний мл. лейтенанта, начальника пункта снабжения 863-го отдельного батальона связи 8-й Краснопресненской стрелковой дивизии.