... К войне мы были не готовы ...

[sgs_mil_team]

Воспоминания Шпиллера Леонида Иосифовича и других их «людей». Это не воспоминания фошиста (а жыда). Это вообще-то вспоминает «член» ВеКаПе (бе). Если у большевиков не хватает ума их прочесть, то мы исправим это положение.



Вопрос: Как Вы оцениваете уровень боевой подготовки подразделений полка к войне?

Ответ: Учения и боевые стрельбы проводились регулярно, а часть полка в начале сорокового года была задействована на Финском фронте и получила боевой опыт в Зимней компании. Постоянно, по одному – два орудия из каждого дивизиона отправлялись на новую границу, в «летние лагеря», где мы находились по месяцу и более, проводили стрельбы, и возвращались в Гуйвинский гарнизон по ротации.

Орудия, снаряды, автомашины и трактора везли к новой границе на платформах по железной дороге, через Шепетовский ж/д узел, где проводилась замена вагонных колесных пар, дальше ширина железнодорожной колеи отличалась от советских ж/д.

Меня, кстати, начало войны и застало в такой «командировке», 22-го июня я находился всего в километре от «советско-польской» (германско-советской) государственной границы.

Разговоры о грядущей войне постоянно возникали среди красноармейцев, но обсуждали эту тему почти шепотом, поскольку политруками обсуждение этого «вопроса» запрещалось, и нам все время те же политруки на политинформациях в директивном тоне подчеркивали, что Германия - наш верный союзник в борьбе с английским и прочим «мировым империализьмом». Но мы не надеялись, что успеем демобилизоваться из армии в мирное время, дух войны витал в воздухе, многие понимали, что скоро начнется...

За считанные месяцы до начала войны в полк на перевооружение стали поступать новые 152-мм пушки и прибыли приписники на переподготовку.

Вопрос: Меня интересует Ваше личное мнение - мы были готовы к войне?

Ответ: Нет... К войне мы готовы не были...

И все что произошло в сорок первом году служит тому доказательством.

Первый день войны я, вообще, вспоминаю, как сплошной кошмар...

Я, благодаря учебе в артспецшколе и дальнейшей своей кадровой армейской службе, хорошо знал артсистемы 45-мм и 76-мм, топографию, связь, мог самостоятельно и быстро в уме, не прибегая к таблицам, подготовить данные для стрельбы из орудий (прямой наводкой, примечание makarih_203), хорошо владел стрелковым оружием, был крепким физически и выносливым , но..., все эти индивидуальные качества не могли помочь, кроме меня, кому-либо еще в первые, самые страшные дни и месяцы войны... Все решили разгром и хаос, растерянность и слабая подготовка командиров, отсутствие связи и взаимодействия между частями...

В июне сорок первого очередная «порция» артиллеристов 331-го ГАП РГК прибыла на границу, и я, как связист, был придан расчету 203-мм гаубицы. Расположились в палатках, у бойцов расчета были карабины (до финской войны артиллеристы полка были вооружены обычными винтовками), орудия прибыли на границу с НЗ. Немцы находились рядом, через реку, постоянно что-то нам весело орали, смеялись. За нашим палаточным городком виднелись двухэтажные кирпичные здания: казармы пограничников и дома для семей комсостава. В двух километрах от нас находился аэродром истребителей, и с нашего места было прекрасно видно все что происходило на летном поле... Двадцать второго июня мы проснулись на рассвете от взрывов бомб. Бомбили все, что находилось на нашем участке приграничной полосы, потом стала бить немецкая артиллерия. Горело поле, на котором стояли самолеты полка истребителей, горели дома семей комсостава, откуда бежали с криком женщины, держа на руках плачущих детей. Кругом разрывы бомб и снарядов, свист осколков, трупы, раненые. Запах крови... Бомбы падали прямо на наши палатки...

А вот еще один деятель: Тизенберг Илья Юдкович

Вопрос: Где служили?

Ответ: Забрали меня в армию 20. 9. 1940, и нашу группу новобранцев привезли в Бессарабию, в 25-ую Чапаевскую стрелковую дивизию. Меня направили в дивизионнный 105-й Отдельный саперный батальон (ОСБ), штаб которого размещался в селе Вулканешты. В селе было много заброшенных пустых домов, прежние обитатели которых, еще до прихода Красной Армии, ушли в Румынию. Нас, новобранцев, построили, и командир задал вопрос – «Кто со средним образованием? Поднимите руку». Что я и сделал вместе с другими. Всех, имеющих десятиклассное образование, определили в «школу младших командиров» при нашем ОСБ. Вместе со мной в этой полковой школе, готовившей сержантский состав, оказались мои друзья и земляки: Виктор Коваленко и Толя Демулен. Командовал школой капитан Березовский, очень строгий, но правильный человек, а командиром курсантского взвода был лейтенант Дорохин.

Вопрос: Чему учили будущих саперов в полковой школе?

Ответ: Никакой саперной подготовки мы не проходили. Пусть это и прозвучит странно, но нас не обучали минированию, подрывному делу, строительству заграждений. В 6.00 утра нас поднимали, дальше шла зарядка, потом с 7.00 до 8.00 полит час, потом завтрак, и начиналась строевая подготовка. Мы совершали марш-броски, ходили на стрельбище, но никакой специальной саперной подготовки так и не получили.

А вот вообще убийственные для СССР воспоминания. Штипельмана Семена Давидовича. Читайте господа (и большевики и прочие жидовствующие) и делайте выводы.

Мы, курсанты, напряженно изучали премудрости управления и ведения артиллерийского огня. Помимо учебы в мои обязанности входил уход за двумя самыми крупными и выносливыми лошадьми – коренниками, переводящими орудие. Прошло более 65 лет, но я помню их клички Коршун и Краля, поскольку эти животные сильно осложняли мою жизнь. Каждая их чистка была пыткой, ибо я не мог дотянуться до их макушки, и, чтобы расчесать челку, мне приходилось незаметно для старшины вставать коленками на обитую жестью кормушку, что строго запрещалось, а при чистке живота Крали нужно было еще остерегаться удара копытом с подковой. Перед регулярными выводками лошадей, то есть командирской проверкой их состояния, ночь не спал, а все мыл, чистил и натирал их шерсть специально купленным репейным маслом, чтобы она блестела. Процедура ухода за лошадьми повторялась утром и после обеда, так что я был лишен часа послеобеденного отдыха, которым располагали другие красноармейцы. (Это не удивительно в описаниях жыда. Ибо, жыд ненавидит физический труд, читайте Шмакова).

Иногда мы оставались полуголодными из-за ужесточения боевой подготовки, введенного вследствие печального опыта войны с Финляндией. Учебные тревоги с выездом на боевые позиции проводились и днем, и ночью. Бывало, только сядешь за стол обедать, как внезапно раздается сигнал «боевая тревога», тогда сгребаешь свою порцию хлеба и выхватываешь из тарелки кусок мяса или рыбы и бежишь в орудийный парк. Зима в Эстонии суровая, снежный покров достигал полутора – двух метров, а жгучий холодный и влажный ветер пронизывал до костей. Мы же ежедневную утреннюю зарядку проводили на улице в одних нательных рубашках. (Бедный жыденок недоедал и замерзал на утренней физической зарядке).

При объявлении ночью учебной тревоги мы на нательное белье надевали только шинель да еще обувались в сапоги и, взяв в охапку остальную одежду и винтовку, бежали в орудийный парк. Там наспех одевались, пока ездовые приводили лошадей, и успевали подготовить орудия к походу. Затем, отъехав далеко от города, мы в снежном поле оборудовали огневую позицию, после чего нам выдавали по брикету горохового концентрата. Хочешь покушать, найди дров и разожги костер, только маленький, чтобы не демаскировать огневую позицию, растопи снег и свари себе гороховый суп. Замечу, однако, что этот концентрат был очень вкусным.

Должен признаться, что начальная военная служба давалась мне нелегко. Мне было не по силам вместе с пятью другими членами орудийного расчета многократно перемещать тяжелейшее орудие по глубокому снегу (жыд не любит трудиться и напрягаться, примечание makarih_203). Вскоре обнаружилось, что у меня образовалась паховая грыжа, и в декабре меня оперировали. Двухнедельный послеоперационный период я провел в военном кабинете батареи за рисованием штабных операционных карт для учений. А потом снова занятия по программе плюс обучение правилам верховой езды. Боже мой, каким мучением была эта вольтижировка на лошади, особенно тогда, когда по команде «опустить стремена» тебя подбрасывает, подобно мешку, набитому соломой. Да и страшно было переползать под брюхом лошади на другую сторону и выполнять разные трюки. Я ведь до армии никогда не соприкасался с лошадьми. (Хоть в этом жыдяра не лукавит).

9 мая 1941 года мы выехали в летние лагеря. Остановились в сосновом бору на берегу очень красивого озера Иехва (понятно по чему, примечание makarih_203). Поставили палатки и начали сооружать военно-полевой лагерь. Ездовые оборудовали отдельные помещения для лошадей, управленцы и связисты пилили вековые сосны и строили учебную и ленинскую комнаты, а мы, огневые расчеты, весь день находились на артиллерийском полигоне и учились стрелять 20-миллиметровыми патронами по движущей мишени с изображением танка. В эти дни нас часто посещал командир полка майор Гинтовт и говорил нам: «Учитесь, сынки, метко стрелять по танкам, ибо очень скоро нам придется встретиться с немецкими танками». Как же прав он был в противоположность лживым расхолаживающим заявлениям советского правительства о нерушимой дружбе с фашисткой Германией!

До сих пор некоторые историки пишут о внезапности нападения немецкой армии на Советский Союз. Это совершенная неправда. Мы все прекрасно чувствовали близость войны, но просто не были готовы к ней. Днем 16 июня 1941 года была объявлена боевая тревога. Нам выдали новое обмундирование и оружие. Я получил карабин. Мы знали, что это война, хотя нам и пытались объяснить, что выезжаем на армейские маневры. В ночь на 17 июня наш 1-й дивизион полка погрузили в товарные вагоны.

Целый день мы в пути. На следующую ночь во время короткой стоянки на железнодорожной станции Валга, что на границе между Эстонией и Латвией, комиссар дивизиона собрал коммунистов и комсомольцев и объявил, что наш дивизион составляет аръергард полка. Он потребовал от нас особой бдительности и прямо сообщил, что в ближайшие дни ожидается нападение фашистской Германии на Советский Союз. Забегая вперед, хочу сказать, что 2-й дивизион полка был разбомблен в пути. Именно 18 июня 1941 года мы уже твердо знали о предстоящем нападении немецкой армии. Это не бред и не выдумка, а горькая правда – о таких фактах, как ночная встреча с комиссаром, и о произнесенных им страшных словах никогда не забудешь. Ведь эта ночь перевернула наши судьбы.

18 и 19 июня наш поезд двигался по территории Латвии и восточной части Литвы, а навстречу нам шли воинские эшелоны командного состава с семьями офицеров летных частей Красной Армии. Картина для нас непонятная и настораживающая. 20 июня выгружаемся на железнодорожной станции Шауляй в Литве и своим ходом вечером добираемся до границы с Германией. Вблизи небольшого озера в подлеске встали лагерем. Поставили несколько палаток, но большинство красноармейцев улеглись спать на своих шинелях под деревьями, потому что ночи были уже теплые.

Какой же была боеготовность нашей артиллерийской батареи за несколько часов до начала войны? Командиром батареи был младший лейтенант, за участие в финской войне награжденный мелью «За отвагу». Оба командира огневых взводов – сержанты сверхсрочной службы. Огневые группы взвода, а также отделения управления и связи укомплектованы только наполовину, в результате в орудийном расчете всего четыре человека вместо семи, предписанных боевым уставом. Орудия устаревших образцов перемещаются лошадиной тягой, что никак не отвечает требованиям ведения динамичной войны с танковыми и механизированными войсками противника. Связь только проводная, в полку всего одна устаревшая штабная радиостанция. В зарядных ящиках к каждому орудию 76-миллиметрового калибра по 48 снарядов, а где находятся склады боеприпасов, неизвестно. На всю батарею всего 120 патронов к винтовкам, которые еще в мирное время нам выдали для несения караульной службы. А настоящие боевые типы гранат мы вообще видели только на учебных плакатах.